Подчиняясь таинственным инстинктам, стучатся в гулкую земную грудь. Их теперь упрашивать надо, но все равно не могут они, раздавшиеся вширь, в глубину глядящие. В недра. Там, в тиши и немоте, что-то страшное и недоступное затевается, игры колдовские, всеобъятный пристрастный суд, там кипит варево и вершинами вниз вгрызаются в камень диковинные дерева. Они, подруги наши боевые, как-то одинаково теперь выглядят, словно маски надели, словно маски те на-гора выдает суровый куриный идол, общий для всех для них. Снова птицы в стаи собираются: которая из них -- моя птица счастья? Эта? Прикипев к телефонам, ведут они таинственные переговоры о сущем и кодируют свои загадочные замыслы непереводимым кудахтаньем. Такие величественные, бесчувственные, тоскующие по небу, но уже не сознающие этого. Протяжно по утрам кричащие, беспокойством исходящие над хозяйской властностью своей. Из-за зёрен, петушков да места за изгородью окончательно спятившие. Повязанные тайным единством, но ради лишних крох в дым расплевавшиеся друг с дружкой.

Никак не могу постичь: зачем им олений мех и океанские кораллы? Полжизни я положил на всевозможную чепуху. Дай мне минуту покоя. То ли на чепуху я полжизни положил, то ли в раж она вошла: посмотри вокруг, никто такого не носит! что ты, это у всех есть! У всех все есть, одна я… У всех нормальные, один ты…

И правда: один я. Книг не читаю и песен не пою; всем озабочен, плеч не распрямить; нет мне чудесного мига долгие годы подряд. Словно покинула меня вследствие бесконечных этих треволнений приданная мне бессмертная душа.

Была она, крылатая! Незаметно, забыв предупредить, ушла или переметнулась к другому. Унеслась, сбежала, оставив крест на стене да пыльные слайды -- свидетельства угасших озарений. Воспоминания, мутные тени былого сияния, несовместимы с озарениями; природа озарения противоположна природе воспоминания; стартуешь вдоль путеводной нити, намеченной в небе молодыми светилами, а затем, скатившись в какой-нибудь ехидный овражек и набив шишек, начинаешь смотреть только вниз, под ноги. Смело шагаешь по жизни, все безнадёжнее удаляясь от ее истоков, и лишь в редких снах, хрупких, как осенние промёрзшие лужицы, вопреки себе самому продолжаешь летать.