— Погоди минутку, Виктор. Сейчас ребят отпущу на обед, и мы с тобой побалакаем трохи.

Комэск вновь повернулся к летчикам, а я отошел в сторону небольшого штабеля пустых ящиков из-под снарядов для авиапушек и присел. На душе было как-то тревожно и… хорошо, что ли? "Парня встретила дружная, фронтовая семья…" так как-то пели, переиначивая известную песню… Да, фронтовая семья. Вот она – смеясь и подначивая друг друга, идет к расстеленному брезенту, на который девушки из столовки уже успели поставить тарелки с борщом и хлеб, огромную миску с котлетами. Смеются, шутят, а сами то и дело быстро поглядывают то на телефониста у аппарата, то в сторону штаба, вдруг оттуда хлопнет ракета – "Взлет!" Взлетят семеро, а вот сколько вернется…

Подошел комэск, присел, вытянул правую ногу и зашарил в глубоком кармане галифе, нащупывая мятую пачку папирос и спички.

— Будешь?

— Не курю, товарищ капитан…

— Ну, а я подымлю пока. Что-то аппетита нет. Да не стреляй ты глазами на борщ, и тебе хватит. Плохо едят ребята, все больше на компот и арбузы налегают… Нервы. И не заставишь ведь. Ну, ладно. Рассказывай.

Я коротко рассказал о пребывании в госпитале, посещении комиссара, неожиданном награждении орденом.

— Абсолютно правильно сказал Хрюкин – выпороть тебя надо, а не орден давать. Что же ты, сопля зеленая, группу бросил и за живцом погнался? — голос комеска стал жестким и требовательным. — Сколько раз говорить: главная наша цель – бомбардировщики! Их и бить надо! Погнавшись за фашистом, ты ослабил наш удар, сам чуть не погиб, чудо в перьях.

Комеск замолчал, нервно пыхая папиросой. Видно было, что он прилагает усилия, чтобы успокоиться и сдержать обидные, но справедливые слова.

— Ладно, забыли. Своими метаниями по небу ты две пары "мессов" держал. Одна тебя била, а вторая их страховала. Все нам легче получилось "Юнкерсов" потрошить. Так что, замнем для ясности.