Вроде бы – для Виктора все знакомое и родное, а для меня – все внове, все непривычное и пугающее. В землянке, естественно, было пусто и прохладно. На двухэтажных деревянных нарах валялись соломенные матрасы и солдатские одеяла. На дощатом столе мигала коптилка, стояла пара полевых телефонов. Пахло полынью. Ее пучки были развешаны по стенам. От насекомых, что ли? Возле землянки крутился один дневальный, перекатывая десяток арбузов в тень. Летчики были на стоянке. Эскадрилья готовилась к вылету.

До самолетных стоянок было километра полтора. Их я частью прошел быстрым шагом, частью пробежал трусцой. Казалось, меня что-то гнало вперед. На полдороге меня подхватила машина, везущая летчикам обед. Вот здорово! Сейчас и перекусим, чем бог послал.

Впереди показались стоящие по капонирам "Яки", кабины были прикрыты брезентом, чтобы солнце их не нагревало. Летчики сидели невдалеке, кружком, и слушали комэска, который что-то показывал плавными жестами обеих рук. Это характерная привычка летчиков – махать руками при разговоре. Ведь большинство разговоров, так или иначе, сводится к демонстрации разных этапов воздушного боя. А тут уж лучше, чем руками, не скажешь. Машина тормознула, официантки оживлено загремели посудой, а я, согнав сзади хвост гимнастерки, направился к летчикам.

Увидев меня, летчики приветственно зашумели, а командир замолчал и обернулся.

— Товарищ капитан… — я бросил руку к пилотке.

— А-а, Туровцев! Здорово! Ну, как, здоров? Подлечили?

— Здоров, товарищ капитан!

— А почему не по форме? Где твои кубари? — голос капитана был строгим, но глаза хитренько щурились.

— Да мне только что комиссар сказал, еще не успел, товарищ капитан…

— Ты это мне брось! Твое воинское звание есть не только твоя заслуга, но и заслуга всей эскадрильи, ее лицо, можно сказать. Изволь соответствовать, ясно?

— Слушаюсь! Исправлюсь, товарищ капитан!