Дневной свет почти не проникал в комнату, поэтому в серебряных подсвечниках горели восковые свечи.

Комната, в которой они сидели, была невзрачной. Стены были сложены из бревен, повсюду висели деревенские коврики. Мебель тоже была деревенской, как этого и следовало ожидать в такой глуши. Ножки стола и скамеек были массивными, половицы были такими широкими, что можно было только гадать о размерах распиленного дерева. На полу лежали большие куски меха. Воздух в помещении был сырым, как это бывает в каменных зданиях. Казалось, влага сочится здесь из камня, проникая через дерево и висящие на стенах ковры. Жить в такой комнате вряд ли приятно.

И снова у него появилось желание забрать отсюда девушку…

Он не в силах был оторвать от нее глаз. Ее точеная шея казалась еще более прекрасной благодаря свернутым в узел волосам. Длинная, гибкая, грациозная шея с такой гладкой кожей, что хотелось без конца ласкать ее, дотрагиваться до нее пальцами. И эта чувственная шея принадлежала неиспорченному юному созданию.

Никола была одета совсем не так, как это было принято в Париже. Такие платья носили в этой части страны представители высшего сословия — старомодный, чопорный наряд. Поверх платья из плотного золотистого шелка была надета безрукавка… что-то вроде сарафана или кафтана, доходящего до пят. Он не знал, как это точно называется. Во всяком случае, одежда эта не скрывала от него то, что Никола была на редкость хорошо сложена. Она была соблазнительна и невинна одновременно.

— Мадемуазель Никола… — начал он и тут же запнулся от избытка чувств, — Вы много путешествовали?

— Я не была нигде, кроме этой долины.

— Ах, — прошептал Ив, — как бы я хотел показать вам все красоты мира…

Она подалась к нему, в глазах ее горела страстная тоска.

— Тогда возьмите меня с собой! Не уезжайте без меня! Я живу здесь, как в тюрьме, будьте так добры…