Я заметил в глазах Андрея легкую усмешку, скуку. Упорно продолжал:

- Считаешь: "Ну вот, запел старик-дирижер"?

Наверно, не раз отец с тобой так разговаривал? Уж наберись терпения, послушай. Вот ты, сын рабочего, сам молодой слесарь, бесплатно обучаешься в оркестровом классе. Коли захочешь, поступишь в институт, консерваторию двери таким широко открыты. Вот я, бывший воспитанник Рукавишниковского приюта, обитатель асфальтового котла, милицейских камер, и то получил образование...

Глаза у Андрея широко открылись, он остановился.

- Вы, Илья Григорьевич... вы... в асфальтовом котле, милицейской камере? Вы не огово...

- Не оговорился, - перебил я. - Все, что ты стышал. - сущая правда. Больше тебе скажу: не через одну тюрьму прошел я в своей жизни. Говорю для того, чтобы ты понял, что дала народу Советская власть, построенный социализм... который мы еще не так давно отстояли своей кровью от гитлеровцев. Чего мы стоим?

По узкой тропинке мы пошли дальше в лес.

- Расскажите, Илья Григорьевич, - попросил Андрей.

И я выполнил его просьбу.

Родился я в 1906 году, рано осиротел, потеряв отца на войне, в Мазурских болотах. Мать работала у господ горничной. Она была молодая, красивая и подолгу в "хороших домах" не задерживалась: начинал приставать хозяин или его старший сын, и мать получала расчет от ревнивой "барыни". А там я стал подрастать: кому нужна прислуга с ребенком? И когда матери потянуло на пятый десяток, она очутилась в Работном доме. Здесь вместе с другими бесприютными женщинами она шила какие-то "бахилы" на фронт для солдат. Я всегда ей помогал, удивляя сметкой и ловкостью. Так в десять лет я стал "сапожником".

Когда мать умерла, меня отдали в приют к доктору Гаазу в Сокольниках. Начинался голод, царь отрекся от престола. В Москве у власти были кадеты.