Ведь я у него не спрошу. Но, может быть, и следовало бы... Может это и нормально, может он бы вовсе и не обиделся? Я вспоминаю этого типа на велосипеде его пальцы - ведь наверняка одна из жертв какой-то из трех атомных бомбардировок большевистской войны. Витшко только пожал плечами. Все эти фотографии, все те снимки, что выигрывали всевозможные фотоконкурсы... каких чудовищ я еще здесь увижу... Все эти журналисты, репортеры, которых убивают выстрелом в затылок как шпионов... шлем в моем рюкзаке тянет вниз словно надгробный памятник... страх, словно громадная, серая и бетонная равнина... Мы тащимся через эту страну так медленно, как будто специально просим, чтобы нас сцапали. Витшко говорит: "Завтра!". Завтра мы доберемся до Грудзёндза. Но сам город обойдем. Возле всех городов блок-посты, контрольно-пропускные пункты... Вот если бы удалось хоть как-то достать машину... Только на это нет никаких шансов, здесь частные лица машинами не располагают, даже такси - только по военным распределениям, после подачи заявления и взятки. Все здесь со всем связано и повязано: сам же подохну от того, что нет бензина.

(((

Он внимательно читал свои новые документы. Теперь его звали Яхим Вельцманн.

- Я еврей.

- Так, еврей.

Егор звали Яхимом Вельцманном, и был он евреем, недавно репатриированным из сибирской приполярной Палестины.

- Я не знаю ни иврита, ни идиш.

- И прекрасно. Тебе сколько лет? Ты где родился? Ты и не имеешь права их знать.

- Разве я похож на еврея?

- Ты только почувствуй себя им, и тут же станешь похожим.

- Пока выучу всю эту легенду...

- Ты уж побыстрее выучи. Пойми, мистер Смит, поймите, Вельцманн: те документы, что вам дали в Растенбурге, они ни на что не годились.

- Говорили же, что настоящие...

- Не в том дело.

- А в чем?

Витшко вознес глаза к небу, сплюнул, передвинул чинарик в губах.

- Они делали тебя поляком. К чертовой матери такую маскировку! Ты ж даже воняешь не так. Каждый дурак понял бы это через пару минут. Из вас такой же поляк, как из меня американец.