- А еврей может быть?

- А вот еврей может, потому что мы тут не в Сибири; вот в Сибири я бы дал вам бумаги надвислянина. А здесь, начиная с пятьдесят пятого, целых сорок лет никто еврея в глаза не видал, так что с этим вы в безопасности.

- Я в безопасности.

- Да, ты в безопасности. Только не сильно скаль свои снежно-белые зубки.

Они еще ссорились по мелочам. Ведь я же необрезанный, фыркал Смит/Вельцманн. И прекрасно - отвечал на это Витшко - ведь именно отсутствие крайней плоти и навело бы на подозрения: в этом отношении среди сибирских евреев была обязательной отрицательная селекция, перец становился решающим в вопросах жизни и смерти, ведь это же руками обрезанных были возведены все три космодрома, это рабство евреев удерживало в экономических границах все лунные пятилетки. Обрезанный, да еще знающий иврит - такой тип мог быть кем угодно, только не советским евреем.

Они шли пешком; шли наниматься на работу в Силезии.

- На какую еще работу? - спрашивал Смит.

- А на любую, - пожимал плечами Витшко.

- Мне что, так и говорить, когда спросят? На любую?

- Ага.

В конце концов Айен понял, что здесь даже врут иначе. Он не должен даже пытаться врать самостоятельно: ведь ему неизвестны местные критерии, по которым здесь строится убедительная ложь. Хуже того, самостоятельно он не может даже правду сказать, потому что, несмотря на все его добрые намерения, она может прозвучать как самое дурацкое вранье.

Ясное дело, что на самом деле ни в какую Силезию они не шли.

- А куда?

- Посмотрим.

- Не знаешь?

- Узнаю, - флегматично ответил контрабандист. - Как придет время, так и узнаю.

- И что это должно, черт подери, означать?! Какое еще время? На что время?

- На него, сынок, на него. - И означало это, не больше и не меньше, что и сам Витшко пока что не знает места пребывания Ксавраса Выжрына. Это известие что-то сломило в Смите. Меня убьют, а я даже не успею его увидеть, бормотал он взбешенное предсказание.