Смерть Сталина была определителем новой эры - как рождество Христа; достаточно было местоимений: "он", "его". И сразу все знают, о ком идет речь.

Он уже раньше заметил это: все здесь говорят как-то криво, все в сторону, по дуге да по параболе; пространство их слов выпучено громадными, невидимыми массами черных дыр обычаев, к которым опасно приближаться, потому что те могут затянуть, засосать. Возьмем, к примеру, Витшко - о чем он рассказывал? Про кражу бомбы? Нет, он говорил о Ксаврасе Выжрине. В конце концов все сводится к нему.

Ксаврас Выжрин, Ксаврас Выжрин.

- Ты когда-нибудь встречался с ним?

Силезец стрельнул взглядом, сунул в огонь палку.

- А что?

- Да ничего. Интересно.

- Даст Бог, сами встретите, тогда и узнаете. Раньше или позже.

Смит уже ничего на это не ответил. Только перевернулся на другой бок, спиной к контрабандисту, и задвинул замок спальника. Перед ним была его же движущаяся от языков пламени тень и лес, и ночь, и небо без звезд и без Луны, потому что плотно затянутое тучами. Чтобы заснуть, нужно было успокоиться, только мысли не желали поддаваться контролю. Я нахожусь в военной зоне, думал он. И здесь же - смерть. Я направляюсь к смерти. Ксаврас Выжрын, Ксаврас Выжрын. Чума на него, чума на них!

И наконец заснул, не успокоенный - его свалила усталость.

(((

Утром, прежде чем отправиться в путь, он выслал краткий рапорт: буквально пара слов, набитых вручную. ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ БЕЗ ПРОБЛЕМ. НАПРАВЛЯЕМСЯ К ВИСЛЕ. ВОЗМОЖНО ОПОЗДАНИЕ. ПОЧЕМУ НЕ ПРОДУМАЛИ С ОДЕЖДОЙ? Все это шло узким конусом на спутник, с него - на следующий, а потом уже непосредственно в центр WCN в Нью-Йорке, так что возможности подслушать, скорее всего, и не существовало. Впрочем, даже если бы и была - то ничего не меняло. Никакой иной возможности связаться с сетью у Смита просто не существовало.