их в укрытия достаточно прочные, чтобы выдержать первый натиск ударной волны, если взять самые разные микрофоны - от великанов с мембраной из дюймовой брони до шпионских "клопов", способных засечь самый затаенный шорох, и сделать так, чтобы в разное время по очереди слетели с них крышки-предохранители и распахивались навстречу буре чуткие уши, и если подобрать подходящий город, и если объяснить нужным людям всю важность этого эксперимента для искусства, искусства с большой буквы, искусства для избранных,

то очень даже будет что записать:

рев демонов смерти, выпущенных на свободу, хруст лопающихся стальных скелетов зданий, звон миллионов рассыпающихся стекол, хрипение воды и газа, хлынувших из разорванных в тысячах мест артерий города. И тысячеголосый крик людей - участников эксперимента с той стороны проводов, заглушенный грохотом падающих на сожженную землю обломков, крик, о котором только догадываешься.

И пламя, его тоже не приходится сбрасывать со счетов. Интересно, конечно, когда горит рояль, но куда занятнее, когда пылают железо и камень, когда с неуловимым шипением испаряется все, что может испаряться.

Вот это будет правда жизни!

Или - правда смерти?

Впрочем, композитор эти понятия путал. В философии и в семантике он был не силен.

Зато - какая музыка!

"Утомленное солнце нежно с морем прощалось..." Или - с землей? К тому же - утомленное ли, может - равнодушное? Но тогда при чем тут нежность?

Лучше так: равнодушное солнце прощается с землей.

Сумерки.

Тащат гамадрилы пианино.

Тащат бабуины пианино.

Тащат павианы пианино.

Тащат обезьяны пианино по сильно пересеченной местности. С визгом волочится сто угловатым камням основание, и гулом отзывается на каждый камень капризный деревянный ящик. Тащат они его к обрыву, и процесс передвижения заслоняет от них высокую цель всего мероприятия, и ругают они пианино. Но это неважно. Главное - помнит высокую цель пятирукий их вожак.