И это при том, что рос я в доме, где литературу знали и ценили. С Библией я познакомился едва ли не в колыбели. Дядья мои охотно цитировали Шекспира, а беньяновское «Путешествие паломника» я впитал, что называется, с молоком матери. Но все эти тексты проникали в меня через уши. Я легко воспринимал звуки, ритм, образы. Что же касается книг, то они так и оставались для меня орудиями жестокой пытки — щипцы и клещи, тиски для больших пальцев и прочая, и прочая. Бр-р, меня до сих пор бросает в холодный пот от этих воспоминаний. А затем в один прекрасный день в комнату вошла тетушка и, отвергнув все мои возражения, вручила мне книгу. Я с ненавистью разглядывал черные буковки, которые никак не желали складываться в слова. Я и не припомню мига, когда все стало постепенно меняться. В конце концов страницы раскрылись и впустили меня в свой мир. Волшебство свершилось! Библия, Шекспир и «Путешествие паломника» принадлежали всему миру, но эта книга… она была только моей! Как вы догадываетесь, она оказалась сокращенной кэкстоновской версией романа Томаса Мэлори «Смерть Артура». Я был очарован необычным произношением слов, да и сами слова — старинные, давно уже вышедшие из употребления — имели надо мной неизъяснимую власть. Возможно, именно тогда во мне и поселилась страстная любовь к английскому языку, которой я страдаю всю свою жизнь. Я с удивлением открыл для себя проблему языковых пародоксов: оказывается, cleave означает одновременно и «прилипать, склеиваться», и «раскалываться»; словом host может обозначаться как враг, так и гостеприимный друг; a king (король) и gens (род, клан) происходят от одного и того же корня. Довольно долгое время я пользовался своим тайным языком: yclept и hyght, wist и accord означали для меня «мир»; entente — «цель», a fyaunce — «обещание». Старательно шевеля губами, я произносил букву, в старину известную как «торн» (thorn), на манер буквы «р» — которую она напоминала очертаниями — вместо того, чтобы произносить правильный звук th.