Случайно им оказался напоминающий мачете ужасный резак, острый, как бритва, которым в здешних местах прокладывают дорогу в лесных зарослях.
Я размахнулся и со всей силы ударил Уга–Хо.
Помните, я сказал, что эти даки – совсем крохотные человечки с прямо–таки осиной талией.
Слушайте: я буквально рассек его пополам – туловище сюда, ноги туда…
Мы его швырнули акулам и тотчас подняли паруса – ведь, в конце концов, эти макаки были английскими подданными.
– Разрезанный пополам, сожранный акулами, – прервал Жоан Геллерт, – ведь не от него же вы скрываетесь, кузен.
– Именно от него. – Лицо Пассеру даже перекосилось. Он выпил два бокала и продолжал голосом хриплым и приглушенным:
– Это было в Сан–Франциско. Я переодевался в гостиничном номере, собираясь пойти в ресторан, как вдруг из ванной комнаты донесся забавный шум: «клап»… «клап»… словно там кто–то возился и плескался. Я открыл дверь, заглянул и… волосы у меня зашевелились: в ванне, полной крови, барахтался маленький, уродливый калека. Что я говорю! Какой–то анатомический обрубок неопределенно–человеческой формации. На раскромсанной голове блестели выпуклые глаза цвета белой эмали, жадно ухмылялся провал хищного рта. Я узнал Уга–Хо. Ужасающий запах разлагающегося трупа вывел меня из ледяного оцепенения. Он проскрежетал мое имя, потом несколько слов на своем диком пиджин–инглиш:
– Как я… Как я… Пополам… Съеден… Сгнить…
Боже, как я удирал!
Геллерт внимательно посмотрел на гостя.
– Кузен, а может быть, это кошмарное видение – галлюцинация?
– Какое к чертям видение! – возмутился Пас–серу. – Слушайте дальше. Мы плыли в Европу, и вот однажды, где–то посреди Атлантики, матросы ворвались ко мне в каюту и принялись кричать, что реи и ванты забрызганы кровью и на палубе не продохнуть от удушающего зловония; короче, они отказались выполнять парусные маневры. Пришлось прибегнуть к обещаниям и угрозам, чтобы как–то утихомирить людей. Но дважды в лунном свете я видел на фоке в куски, в лохмотья разложившийся труп, и сквозь завывание ветра и скрип снастей слышал проклятый рефрен: