– Как я… Как я… Пополам… Съеден… Сгнить…

Геллерт счел своим долгом утешить страдальца:

– Опять же все можно объяснить болезненной остротой восприятия.

Пассеру презрительно пожал плечами и с минуту помолчал.

– В Лиссабоне я понемногу успокоился. Эта тварь не появлялась, и я уже начал надеяться…

Но как–то раз я возвращался с дружеской вечеринки и на повороте улицы в свете фонаря заметил калеку, устроившегося на тротуаре. И прежде чем заметил, в нос ударила жуткая вонь и меня чуть не стошнило. Я хотел свернуть в другую сторону – поздно: он пружинисто подпрыгнул и бросился в лицо, раздирая жадными своими когтями щеки и губы, обливая меня гнойной сукровицей.

И все началось на следующий день. Голова распухла, как тыква, кожа вздулась фурункулами, я беспрерывно кричал от боли.

Верруга – диагноз портового врача. Судно поставили на карантин, а я провалялся несколько месяцев в больничном изоляторе.

– И потом? – спросил Геллерт, искренне взволнованный.

– Видел его близ набережной в Нанте. Ко мне он не приближался. Через несколько дней в доме пахнуло этой гадостью. Тогда я бросил все, удрал воровским манером – и вот я здесь, в захолустье, где он, возможно, меня не разыщет.

Геллерт призадумался.

– Но если все обстоит именно так, – рассудил он, – эта тварь… гм… если употребить дурацкое слово… есть фантом?

Пассеру не отвечал.

– Я не верю в фантомов, – напыщенно провозгласил Геллерт. – Впрочем, наша религия не признает подобных экзистенций.

И тогда Пассеру произнес медленно и страдальчески:

– А если Бог отвернулся от меня, если я отдан на заклание и уже горю в адском пламени?