Мари успела вовремя, чтобы остановить руку лекаря, намеревавшегося отворить графине кровь. С тех пор граф к Марку очень благоволил. Жена у графа была драгоценная, ненаглядная.

Сидела Мари на каменистом обрыве, над речкой, и думала: вот все девки как девки, о женихах да о приданом, а она о том, да о сем… Как хорошо вот было бы встать сейчас над обрывом, и броситься в небо, как делают это ангелы, живущие на других звездах, седлающие удивительных птиц…

— Эй, ведьмовка! Ты чего? Прыгать удумала? — осторожно окликнули сверху. Мари обернулась: к ней, на уступ, спускался ученик отца. — Домой не ходи, там за тобой пришли. Отец сказал — к бабке беги, не к ночи будь помянута, или схоронись где…

Сердце стукнуло и оборвалось. Рухнуло, застучало, как осыпь по каменистому склону. Бурля, захватывал ужас водоворотом.

Мари, не слушая, что мальчик кричал дальше, подобрав юбки, бросилась бегом — через рощу, затем вниз, по склону, через поле, через ручей, потом напрямик. Пятку что-то кольнуло, но Мари не остановилась. Неужели, Господи… Неужели!

Мари, запыхавшись, ворвалась в дом, и чуть не налетела на фигуру в шелковой сутане. Серебряное распятие покачивалось у самого ее носа, а висело оно на груди молодого человека, который внимательно глядел на Мари сверху вниз, сложив перед собой руки.

— Я тебе что сказал… — недобро глянул отец.

— Вы позволите нам побеседовать наедине? — обратился к Марку инквизитор. Он был красив и не страшен, но в глазах сияла непререкаемая власть.

Отец, грохнув дверью, вышел, и инквизитор кивнул Марии:

— Садись.

Будто он у себя дома! С как можно большим достоинством Мари уселась, важно подобрав юбки, как делала это графиня. Инквизитор усмехнулся.