— Можешь звать меня Сезар.

…Чем больше слушала Мари инквизитора, тем безнадежней казалось ее положение. Отказаться — навлечь святой гнев. Да отец и ждать не будет — не уйти отсюда красавцу Сезару, покатятся под лавку его смоляные кудри под алой шапочкой! За дверью раздавались голоса, и Мари твердо решила не допустить кровопролития. Иначе придут мстящие и испепелят весь край. Знаем, слыхали.

Потому же отметался и яд, которым можно отравить Сезара, подсыпав, как отвернется, а потом сбежать… Ну, а остальные?

А если согласиться, да показать всю свою ведовскую силу да явить голос — сожгут, непременно сожгут, как станет она не нужна…

Куда не кинь — всюду клин.

— Любишь жизнь? — тихо спросил инквизитор.

Мари не ответила.

— А они тоже любят, только умирают в столице сотнями… Пока не поздно — прошу… я тебя прошу.

И зачем сказал? Голос кричал: спасайся, беги, а Мари кивала согласно.

— Тонкая у тебя кожа, — заметил Сезар, беря в руки ее запястья, где под светло-коричневым загаром бились голубые жилочки.

Опустив голову, Мари ощущала на себе его взгляд и понимала, как выглядит в его глазах — тощим цыпленком. Другие в тринадцать уже и замужем, и младенец у груди, а она…

За дверью выругался отец, звякнул металл.

Мари кивнула еще раз, и еще.

Часть 2. Костры Гиппократа

III

Квартал бараков, к которому был приписан Морис, поражал запущенностью. Шелестели по улице куски бумаги, газеты, используемые здесь вместо пеленок. Валялись куски картона, фанеры, из которых мастерили мебель, какие-то железяки, и помоев хватало. Но полиции здесь было много, и район считался безопасным: белые маски светились мерцающим антисептиком на каждом углу. Участковый здесь был — непререкаемый авторитет. В центральных районах убийств врачей почти не бывало, и вредность профессии сказывалась в основном на эмоциональном уровне.