Но вот голос успокоился немного, и теперь говорил с ней спокойно и немного грустно. Говорил о разном. О жизни. О долге. О сердце. О душе. О содранной с мяса коже. А Мария соглашалась, Мария возражала, Мария спорила.

А иногда они просто рассказывали друг другу о своих мирах.

— А я так хотела на ярмарке побывать, — поделилась несбывшимися мечтами Мари.

— Господи, какая ты еще девчонка… — прошептал голос.

— Там яблоки золотые, и…

Мари сглотнула. Живот свело.

— А ярмарка Портмода — это всем ярмаркам ярмарка! Одним словом — столица…

— Как? Как ты сказала? — спросил голос.

— Портмод, — вздохнула Мари. — Город такой. Столица наша. Ярмарка там. И темница, в которой я сижу.

— Портмод… — пробормотал голос. — Бог ты мой, какие рояли в наших дубравах… Так, слушай, Мари: оглядись по сторонам…

— Темно. Ничего не видно.

— На ощупь! Ищи щель в степень. Легкую вогнутость, неправильную шероховатость…

Мари не понимала, что от нее хочет голос, но повиновалась. На третий раз, обойдя кругом камеру, она нащупала, наконец, длинную щель в стене, почти незаметную — но пальцы у Мари были тонкие, чуткие, а еще она очень хотела выбраться. И верила голосу. И он не соврал.

— Надави… черт, не помню где… дави, короче! Это потайной выход… Мари, давай…

Прошло два или три часа, пока Мари удалось коснуться потайной пружины, и скользнуть в темный проход.

— Ты ангел или демон? — набравшись смелости, спросила Мари.

— Я?! Я — сумасшедший! — расхохотался голос. — Я бездарный писатель, несчастный графоман, счастливый от того, что с неба свалился банальнейший ход!

— Какой ход? — переспросила Мари.

— Сюжетный. Потайной, то есть, — поправился голос, и велел: — Не мешкай!