— Ты… к-куда? — осоловело протянул Морис.

— Извини, ты несешь пьяный бред, — громко сказал Бренар, поднимая свой дурацкий старомодный чемоданчик. Он был зол на весь мир, на Мориса особенно, и еще на себя — за то, что позволил втянуть себя в эту историю.

Распрощавшись, торопливо и агрессивно, Станислав сунул в щель стола карточку. Морис, не соображая, что делает, вытряс на стол несколько монет.

…Вечером Бренар долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, думал много, о разном. На часах мигнуло четыре. Скоро надо будет вставать, но Бренар не мог отделаться от мысли о том, что все идет как-то не так. И Мария еще. Впервые Станислав боялся даже подумать, что будет с его героями завтра. «Только не пытайте ее», — шептал он, и очень хотел, чтобы его послушались.

Бренар вслушивался в витиеватые слова вердикта, и с каждым словом надежда гасла. На казнь посылали Марию, а ему казалось, что это умирает его совесть.

* * *

Мария не думала бежать, потому что отсюда не убегали.

Охапка соломы и опустевшая кружка, да цепи, небрежно сваленные в углу: ее даже не приковали, потому что отсюда не было пути. Каменный мешок не освещался, и сколько прошло времени, совершенно не ощущалось.

Говорят, бесновался граф, узнав о том, что схватили колдовку — но это Мари услыхала от стражников, когда вели сюда, а так неизвестность множилась, и знать хотя бы, сколько ночей прошло… Раз граф недоволен, может, он обратится к королю? Пытать ее не пытали, потому что отвечала она на все вопросы честно, ничего не скрывая. Даже про демона, с которым она беседовала, и который ее руками спас, получается, рыцаря, имя которого она наконец-то узнала — Арнольд… Рыцарь, не глядя в глаза, давал показания. Грустно было, но Бог велел прощать, и Мария прощала. Каждое слово прощала, каждое виноватое движение.

А голос внутри бесновался и проклинал, требовал, чтоб Арнольд убирался из какой-то книги… Иногда ей казалось, что голос сошел с ума, и тогда становилось вдвойне страшно. Мало того, что сама одержимая, так одержима одержимым бесом…