С отъездом Алана покой вновь опустился на поселок, который завершал свой очередной, без каких-либо событий, день в ожидании столь же спокойного дня завтрашнего.

Окна многих коттеджей еще отбрасывали желтые отсветы в вечернюю тьму, отражаясь в лужах после недавнего ливня. Время от времени раздавались голоса или смех, впрочем, явно не местного происхождения источником их были теле- и радиостанции, находившиеся за многие мили от Мидвича, и на этом фоне большинство жителей поселка готовились ко сну. Многие из самых старых и самых маленьких уже спали; женщины наполняли горячей водой грелки, чтобы спастись от ночного холода.

Из кабачка при "Косе и Камне" расходились последние завсегдатаи, и к четверти одиннадцатого все они уже сидели по домам, кроме неких Альфреда Уэйта и Гарри Крэнкхарда, которые никак не могли доспорить о том, какие удобрения лучше.

Последним событием дня должен был стать приезд автобуса, который привозил из Трейна самых непоседливых. После этого Мидвич мог, наконец, погрузиться в сон.

В доме викария, в 22.15, мисс Полли Раштон размышляла о том, что если бы ей удалось сбежать в постель на полчаса раньше, она смогла бы почитать книгу, лежащую теперь у нее на коленях, и насколько это было бы приятнее, чем слушать пререкания дяди и тети. В одном углу комнаты дядя Хьюберт, преподобный Хьюберт Либоди, пытался слушать по третьей программе радио передачу о дософокловой концепции эдипова комплекса, а в другом - тетя Дора беседовала по телефону. Мистер Либоди, полагая, что пустая болтовня не должна заглушать высокоученые речи, уже два раза увеличивал громкость, и в резерве у него оставалось еще четверть оборота ручки. В тот момент он и предположить не мог, что то, что он считал обычной пустяковой женской болтовней, вскоре возымеет весьма серьезные последствия.

Звонок был из Лондона, из Саут-Кенсингтона; миссис Клу искала поддержки у своей давней подруги миссис Либоди. Примерно в 22.16 она, наконец, добралась до сути дела: