Кроме того, - добавил он, поглядев на проигрыватель, - мы никак не можем окончательно привыкнуть к этим новшествам. Становится ли искусство музыканта менее достойным уважения оттого лишь, что он каждый раз не исполняет свою музыку сам? Что есть вежливость? Должен ли я считаться с вами, или вы со мной, или мы оба должны считаться с гением - пусть даже давно умершим? Никто нам этого не скажет, и мы никогда этого не узнаем. Мир книжного этикета рассыпался в прах еще в конце прошлого века, и с тех пор нет правил, которых стоило бы придерживаться, имея дело со всеми этими новыми изобретениями. Нет даже правил, которые личность могла бы нарушить, что само по себе является ударом по свободе. Довольно грустно, вам не кажется?

- Да, - сказал Алан, - я...

- Хотя, имейте в виду, - продолжал Зеллаби, - даже само существование подобной проблемы всерьез не воспринимается. Истинное дитя нынешнего века мало интересуется серьезным изучением этих новшеств, оно просто хватает их, как только они появляются. И только когда мы сталкиваемся с чем-то действительно крупным, то начинаем осознавать проблемы, которое оно создает для общества, а потом, вместо того, чтобы искать компромис, начинаем требовать простого, но невозможного выхода - закрыть открытие, запретить, - как это было с атомной бомбой.

- Согласен. Я только...

Мистеру Зеллаби ответ Алана показался недостаточно пылким.

- Пока вы молоды, - понимающе сказал он, - беззаботны, не думаете о будущем, до тех пор в жизни есть нечто романтическое. Но, согласитесь, в нашем сложном мире это не лучший образ мыслей. К счастью, мы на Западе все еще храним скелет традиционной этики, но уже появиляются признаки того, что старым костям становится все труднее нести бремя новых знаний.

Алан собрался с духом и, вспомнив, как всегда путался в паутине рассуждений Зеллаби, решил действовать в лоб.

- В данный момент, сэр, я хотел поговорить с вами на несколько иную тему, - сказал он.