— А на что я жить буду? В дружине жалование платят...

— Понимаю. Теперь будешь жить за счет ума своего. Сколько заработаешь, всё твое, кроме доли малой, мне причитающейся. А на первое время, пока сделок торговых у тебя нет, как, впрочем, и товара собственного, буду платить тебе не хуже, чем в дружине.

— За ученичество, что ли? — засомневался Лад.

— Сметлив, — похвалил Комер-сан. — Как правило, ученик за учебу платит... Считай, что в долг даю. Без процентов. Вернешь, когда сможешь. По рукам?

Лад почесал затылок, да делать, видать, нечего. Седобород зря советовать не станет.

— По рукам! — он с силой хлопнул по пухлой ладони Комер-сана и вздрогнул от неожиданности. Была рука Комер-сана крепка, словно из железа сделана.

— Увольняйся из дружины, а дня через три приходи ко мне. Утром приходи, рано. Начнется, Лад, у тебя другая жизнь...

Вечером, поджидая Седоборода на крылечке его избы, Лад ел хлебную краюху да думал о жизни будущей. Остался он нынче совсем без денег (мало ли что нож новый в голенище сапога воткнут, и соли горсть карман отягощала), так ведь и без дела он остался. Чему-то научит его Комер-сан, и пойдет ли наука впрок, а жить надо сейчас.

Разговор с Яромом Живодер-Вырвиглаз выдался не из легких. Не бывало такого, чтобы из дружины молодые самовольно уходили. Яром смеялся над Ладом, потом бранился с пеной у рта, уговаривал после, да бесполезно. Лад твердо стоял на своем. Применить силу начальник дружины не решался, помнил, как в последнем кулачном бою Лад отделал его. Попенял на глупость Лада и отпустил его, но без денег.

— Оставь себе обмундирование и оружие, это в счет жалования пойдет, и проваливай. Больше не приходи, обратно не возьму.

Лад ушел.

Прощание с дружинниками-побратимами не на что было справить. Потому занял Лад у Жадюги, хозяина кабака ближнего к слободе дружинной, пару монет серебром, и напоил дружков верных вусмерть. Сам же трезвехонек сидел, словно на поминках собственных.