– Герой, да и только, – сказал он с кривой усмешкой своему отражению. – Хоть картину пиши.

Он вынул меч и сделал выпад, косясь на зеркало. Запястье не утратило гибкости, и хватка оставалась твердой.

– Фехтуешь ты недурно, – сказал он себе, – этого у тебя не отнять.

Он взял с подоконника серебряный обруч – свой талисман, похищенный некогда в лентрийском борделе, – и надел себе на лоб, откинув за уши темные волосы.

– Может, на самом деле ты не так уж хорош, – сказал он отражению, – но, клянусь всеми богами Миссаэля, по виду этого никто не скажет! – Человек в зеркале улыбнулся ему глазами. – Не смейся надо мной, Регнак Скиталец. – Он перебросил плащ через руку и спустился в зал, окинув взглядом ранних посетителей. Хореб окликнул его из-за стойки.

– Ну вот, Рек, совсем другое дело! – Трактирщик в насмешливом восхищении откинулся назад. – Ты точно вышел прямиком из поэмы Сербара. Выпьешь?

– Нет. Погожу еще малость – лет так десять. Вчерашнее пойло до сих пор бродит у меня в утробе. Собрал ты мне отравы в дорогу?

– Ага. Червивые сухари, заплесневелый сыр и ветчина двухлетней давности. А еще фляжка самого худшего…

Разговоры смолкли – в таверну вошел провидец. Полы выцветшей синей одежды хлопали вокруг костлявых ног, и посох постукивал по полу. Рек с отвращением отвел взгляд от его пустых глазниц.

Старик протянул руку, на которой недоставало среднего пальца.

– Посеребри ладонь – узнаешь будущее, – прошелестел он, словно ветер в голых ветвях.

– И зачем они это делают? – шепнул Хореб.

– Ты про глаза? – спросил Рек.

– Ну да. Как может человек сам себе выколоть глаза?

– Будь я проклят, если знаю. Они говорят, будто это помогает им прорицать.

– Все равно что урезать себе некий орган, чтобы лучше любить женщин.

– В этом что-то есть, дружище Хореб.