Мной овладело отчаяние. Я подошел к стене и стал кричать. Я ощупал стену руками, но не нашел выхода. Никто не откликнулся. Эхо снова и снова возвращало мне мой голос. Я усомнился в рассказе старика, во всем, что он говорил. Этот монастырь был необитаем, в нем уже тысячу лет никто не жил. Его построили когда-то, давным-давно, и покинули. Анны в нем не было и нет. Она упала в пропасть у выступа скалы, где обрывалась тропинка, - как раз на этом месте со мной расстался сын старика. Должно быть, она исчезла в бездне у южного отрога горного кряжа. Та же участь постигла и других женщин, шедших когда-то по этой дороге, - дочь старика, девушек из долины. Их всех поглотила пропасть, ни одной не удалось добраться до вершины горы между двумя пиками.

Напряжение было бы легче вынести, если бы голос Виктора дрогнул или оборвался, как в начале. Но он был здесь, в лондонской клинике, в простой комнате, где на столе стояли пузырьки с лекарствами, а рядом с ними пилюли, с Уигмор-стрит доносился уличный шум, а он все рассказывал, мерно, монотонно, его голос походил на тиканье часов. Я понял бы его, если бы он сейчас отвернулся и заплакал.

-Но я решил не возвращаться назад, - продолжал Виктор, - пока она не выйдет ко мне. Я был вынужден ждать там, у стены. Облака нависли надо мной, они отливали в сумерках темно-серым цветом. Хорошо знакомые мне грозные вечерние тени заволокли небо. На какое-то мгновение и скала, и стены, и оконные прорези окрасились золотом заката, и солнце тут же скрылось. Сумерек не было вовсе, сразу похолодало и наступила ночь.

Виктор сказал, что он оставался у стены до рассвета. Спать он не мог. Он ходил взад-вперед, чтобы согреться. Когда рассвело, он совсем промерз, продрог и ослабел от голода. Он взял с собой запасы продовольствия только на полдня. Здравый смысл подсказывал ему, что ждать еще день - безумие. Он должен возвратиться в деревню за пищей и водой и, если это возможно, попросить жителей собрать ему поисковую группу. Когда солнце уже взошло, он нехотя стал спускаться со скалы. Вокруг, как и раньше, царило молчание. Теперь он был уверен, что за стенами нет и признака жизни.