Ослепленная, Кармела прикрыла глаза. Потом открыла снова. За переборкой раздавались шаги, шум, веселый визг плотницких инструментов. Потом чуть скрипнула дубовая, обитая медью дверь каюты. Заглянул, неуверенно покашливая и сияя конопушками, Серпено. Немного подумал, стащил сапоги, оставил их у порога и в одних носках на цыпочках приблизился к постели. К груди, к парадному зеленому камзолу он прижимал большой полотняный сверток.

— Лино… Кармелина, — со смущенной улыбкой позвал он и вдруг выпалил, точно бросаясь в прорубь: — Ты любишь медовые орехи?

Потом они сидели: Кармела на постели, а Серпено, красный от радости и неловкости, на полу — и грызли раскатившиеся по одеялу орехи — липкие и сладкие от меда, в котором их варили.

С хрустом проглотив очередную порцию лакомства, Серпено выкладывал новости. «Грозный» на месяц стал на кренгование. Часть команды ежедневно отпускают на берег. Его тоже сегодня отпускали, за старание. Он по ней соскучился, а Юджин его не пускал. Но сейчас он на берегу, и Микеле позволил, только чтоб капитан не узнал.

— А я еше ни разу не была на берегу, — вздохнула Кармела. — Не разрешали, боялись, что дам деру.

И вдруг с испугом спросила:

— А меня не выгонят?

— Да ты что! — с жаром откликнулся приятель. — Ты теперь для «Грозного» как талисман. На тебя вся команда молится. А капитан, — он чуть понизил голос, — заказал мессу тебе во здравие. Едва в порт пришли. А каюта? Нравится?…

— Но он же всегда ворчал, что женщина на корабле к беде, — сказала Кармела неуверенно.

— Ну сама посуди, какая ты женщина? А во-вторых, «Грозный» тебе жизнью обязан. И ничего не бойся.