— Порка мадонна! — вскричали пираты разом. — Девчонка!

Маленький талисман большого корабля.

(продолжение)

Кармела болела долго. Не из-за раны — неглубокой царапины, вскользь нанесенной чьей-то саблей, не от потрясения, пережитого в бою, не от тягот моряцкой службы и сурового обхождения. Ничто в отдельности и все вместе надломило ее и бросило в почти беспрерывное лихорадочное забытье на две недели их обратного марша в Иту.

Юджин не позволил перенести ее из своей каюты, и, на короткое время приходя в себя, Кармела почти всегда видела капитана сидящим у своей постели. Их взгляды встречались; в его, обычно крутом и насмешливом, мелькало странное смущение, он клал на ее горящий лоб тяжелую ладонь, веки падали от слабости, и девочка опять погружалась в забытье. И так повторялось долго.

Кармела уже не боялась Юджина, не боялась, что он станет бить ее. Силы на страх не было. Она только пыталась уклониться от его ладони. Потом перестала. А он, нарушив однажды свое тяжелое молчание, пробормотал вполголоса:

— Обиду на меня держишь? Да знай я раньше — я б и пальцем…

— Знай ты раньше — ты бы меня просто не взял.

Он вздохнул:

— Верно…

И больше не прибавил ни слова.

Все дни своей болезни — когда она вообще могла что-либо понимать и о чем-либо думать — Кармела чувствовала вокруг себя самую трогательную заботу. Ее ни на минуту не оставляли одну, к ее постели приходили так же неуклонно, как на вахту. Уложить поудобнее, поправить подушку, подать воды, сменить повязку на ране, развеселить чем-нибудь — удивительно, как хватало на это терпения у взрослых грубых мужчин. И когда «Грозный» стал на якоря на внешнем рейде Иты, Кармела уже выздоравливала. Придя в себя, она не узнала капитанской каюты. Куда делась берлога старого морского волка — с грязной постелью, батареями бутылок по углам, неистребимым запахом табака и рома! Солнечный луч, проникая сквозь вымытые до сияния иллюминаторы, скользил по желтому, как воск, свеже натертому полу, по белому, точно цветение, полотну постели, сверкал на начишенной меди кованых сундуков и кенкетов, отражался от висячего, в серебряной паутине рамы, огромного зеркала из Геродота Южного.