Больше всего любила она толкаться в порту среди матросов — лобастая, крепкая, загорелая, с линялой лентой в выцветших до соломенной желтизны волосах. Быстро перенимала их повадки, речь, пела и танцевала для них, вызывая своим видом восхищение и жалость, а потом, сидя с каким-нибудь моряком в пропахшей рыбой и дешевым вином таверне, вонзала зубы в черствую лепешку. Мать — богобоязненная и нервная — не могла с ней ничего поделать. Отец, как и дочь, до безумия влюбленный в море, только смеялся на слезные мольбы супруги. "Еще годик подрастет — и возьму с собой, — не то в шутку, не то всерьез сказал он как-то. — Все равно все дело ей передавать." Мать вздохнула. А Кармела снизу вверх взглянула на отца:

— Я не буду купцом.

— А кем ты будешь? — спросил он, смеясь и подхватывая ее на руки.

— Капитаном.

Отец не успел взять Кармелу с собой. Пропал с кораблем где-то в Закатном море. Только до этого было еще…

Мать разбудила девочку среди ночи. Одела, не прибегая к помощи служанок, повела вниз, крепко держа за руку и освещая путь свечой. Кармела вздрагивала — не от холода, от возбуждения. Мать казалась ей незнакомой — злой и слишком бледной, и пальцы, сжимающие руку дочери, были ледяными.

У ворот, почти слившись с окружающим мраком, ждала запряженная карета, только от ее резных квадратных фонарей падали на землю желтые круги. Слуга открыл дверцу, помог войти. Карета взяла с места резко, так, что Кармела ударилась о стенку. Но ехали они недолго. Сошли в незнакомом тесном переулке. Ночь была безлунная, звездное небо прорезали шпили соборов. Двери низкого дома перед ними отворились без скрипа, и они попали в еще большую темноту. Безмолвная, громко дышащая служанка провела их по лестнице наверх и оставила одних.