— Ты видел? Слышал? — задыхался от ярости Сорокамос.

— Да. Но что тебя так взбесило? Ты поступил неучтиво, — заметил Павлес, с интересом наблюдавший за братом.

— Не учтиво? — взорвался Сорокамос, — Не учтиво? Ты называешь это неучтивым поведением! Да она просто измывается надо мной!

Сорокамос от возмущения взмахнул крыльями и немного взлетел, но тут же вернулся на землю.

— Я не понимаю тебя, брат, она не могла поступить иначе. Она горничная. Ее статус…

— Статус, — ворчливо передразнил Сорокамос, — меня бесит этот официоз.

— Она всегда была в фаворе у нашей семьи, ее род чуть ли не древнее нашего и всегда служил нам, я позволяю ей говорить все, что вздумается и делать то, что она считает

нужным. Аланка верный и преданный друг нашей семьи, она обожает нашего отца и мать, она очень любит меня и… тебя.

Сорокамос тряхнул лохматой головой:

— Она просто прислуга, и с сегодняшнего дня я очень на нее обижен, так что передай ей, пусть стережется меня.

Павлес усмехнулся.

Братья достигли конюшен.

По традиции жених и его брат, либо близкий друг или прочий родственник мужского пола, прибывали к ратуше верхом на лошадях с запада. Невеста в сопровождении сестры,

либо подруги, либо другой родственницы приезжала с востока в карете. Сорокамос вскочил в седло гнедого жеребца и ласково похлопал его по шее, Он любил лошадей, и они любили его. Павлесу же досталась смирная белая кобыла, с лошадьми

принц не ладил. Павлес сделал круг, чтобы привыкнуть к седлу и лошади.

— Трубы возвестят нам, когда начнется церемония, — нервно поглядывая в сторону ратуши и косясь на солнце, сказал Павлес.

— Сорокамос в каких-то мрачных раздумьях сидел на своем жеребце, поигрывая белым костяным шариком.