грусть былых дней казались им смешными, ненастоящими, кукольными.

Сорокамос смягчился и, вскочив в седло, даже попытался найти глазами горничную, но не нашел. На душе его было томно и смутно, сладко ныло сердце. Он думал об Аланке,

холодной как сталь, неприступной, строгой, даже занудной, внутри него все дрожало от стыда и нежности при воспоминании о том вечере, который упомянул сегодня Павлес.

Он пришел к ней через окно, инкогнито, после бала, когда она уже ложилась спать. Как она тогда смотрела на него, как оскорблена, была той любовью, которую он предложил ей. Но почему-то она оставила его в своей комнате, уложила спать, гладила по

волосам, а потом сидела и при свече что-то рисовала на листке бумаги до самого утра. Чуть свет она подняла его и выпроводила из комнаты через дверь.

Отчего-то Аланка сегодня волновалась даже больше самой невесты, ей богу как будто сама выходила замуж. Все ее тревожило: и странные разговоры хозяина, и поведение

корн-принца, и эта странная история со шляпкой невесты.

Педантичная Аланка проверяла всякую мелочь, в шляпке Фелии она нашла несколько листьев ядовитого вороника. Если бы Фелия надела шляпку, а после вышла бы без нее на

солнечный свет, то ее волосы и кожу мгновенно бы съела язва. Аланка вытащила листья голыми руками, и только потом сообразила, что, избавив невесту от беды, сама

рискует остаться без рук, в прямом смысле слова. Пришлось взять перчатки. Хвала богами мать Фелии знала рецепт ночного снадобья против яда вороника.

Но Аланку беспокоило не это, она догадывалась, кто мог сделать такую гадость. Только Занка занималась шляпками, и как она бесилась всю неделю перед свадьбой. "Не к

добру это все", — подумала Аланка, — "Ой, не к добру". Она решила следить за Занкой, как бы та не сорвала празднество.