Бланка угадала за этим спокойствием тщательно скрываемую ярость — и удовлетворенно улыбнулась. Разумеется, ей было это известно. Она предпочитала окружать себя теми, кто мыслил и чувствовал как она, и более того — кто проявлял свои мысли и чувства подобно ей. Она хотела сейчас лишний раз ощутить это единение — холодный гнев за маской безмятежности. Это именно та маска, которую сейчас вновь придется надеть ей самой. Потому она и задала дю Плесси этот вопрос.

— Благодарю вас. Скажите мессиру Моклерку, что я охотно приму его. Я все равно не собиралась спать, — мягко добавила она, когда дю Плесси открыла было рот, чтоб возразить. Бланке нелегко далась эта мягкость. «Не королева, я не королева для нее сейчас, а лишь беременная дура, корова… но она любит меня и такой», — подумала Бланка и повторила:

— Просите.

Дю Плесси сделала реверанс и скрылась за пологом, отделявшим спальню от прихожей. Бланка отвернулась от двери и сложила руки на животе, словно, защищая этим жестом своего еще не рожденного сына, могла защитить разом и того, кто этой ночью был рожден заново как король. Пусть Моклерк не думает, будто она сжигает взглядом проем, в котором он должен появиться.

Тем не менее она все равно услышала, как он вошел. Кресло стояло боком к двери, и живот мешал Бланке развернуться ко входу. Потому она лишь повернула голову подчеркнуто величавым жестом и смерила взглядом мужчину, склонившегося перед ней в поклоне.

— Мадам, — смиренно сказал Пьер Моклерк, граф Бретонский, и Бланка протянула ему руку для поцелуя. Для этого ей пришлось отнять ладонь от живота; она колебалась миг, прежде чем сделать это, и вздрогнула, когда по легкой понимающей усмешке, тронувшей губы Моклерка, поняла, что он заметил это. Будь он проклят.

— Шесть утра, мессир, — коротко сказала Бланка, когда он выпрямился и скрестил руки на груди. — У вас должна быть очень веская причина, чтобы врываться ко мне в такой час.