Он постоянно переходил от угроз и обвинений к лицемерному заискиванию. Какой же все-таки глупой, вздорной, недалекой женщиной он ее считал. Неужто он впрямь шел к ней, веря, что упоминание о слухах, будто она отравила своего супруга, вкупе с упомянутым вскользь Тибо и перечнем имен ее врагов заставят ее пойти на попятную? Оттого он вломился к ней, измученной, уставшей, сонливой в предрассветный час, надеясь, что сейчас она еще более уязвима, чем при свете дня в окружении своих немногочисленных друзей? Он совсем не знал ее. Впрочем, не его вина: прежде никто не знал ее. Она была тенью своего мужа, тенью своего свекра. Но ныне оба они лежат в земле, а она короновала одного их наследника и вынашивает другого.

Теперь они ее узнают.

— Вы хотите что-то предложить мне, сударь?

Моклерк слегка вздрогнул и опустил наконец руки. В его лисьих глазках мелькнуло разочарование — оттого, что она попалась так просто. А он-то настроился как следует с ней поиграть.

— Мадам, коль скоро вы сами спросили… я пришел к вам как друг. Знаю, вы не любите меня. И знаю, что в немалой степени — происками этой сучки Жанны Плесси, шлюхи, околдовавшей моего кузена. Я еще до свадьбы советовал ему утопить ее в пруду, но он не послушал, на беду всем нам… Мадам, я друг вам, но более — и не думаю, что вы упрекнете меня в таком предпочтении, — более я друг вашему сыну, юному королю Людовику. Он очень молод, мадам. Он совсем дитя. Ему нужны хорошие советники, дорогая кузина, очень хорошие, с твердой рукой, верным сердцем, с разумной головою на плечах, занятой чем-либо, помимо блуда и сложения фривольных песенок…