— Мессир, — спокойно прервала Бланка, — если вы пришли сюда лишь затем, чтобы оскорблять меня и графа Шампанского, я прошу вас удалиться и оставить меня в покое.

— Но вы же знаете, что я прав! — будто бы вне себя в порыве искренности и правдолюбия, воскликнул Моклерк и, описав по комнате круг, резко остановился перед креслом королевы. Глаза его неожиданно широко распахнулись и горели так, будто он видел перед собою тьму сарацин и собирался ринуться в гущу битвы. — Вы знаете, что из Тибо Шампанского не выйдет хорошего советника королю. В последние годы он пооткрывал в своем графстве три десятка винных ферм — три десятка, слышите?! И это в то время, когда альбигойцы возводят крепости прямо у нас под носом, когда английские корабли вольно плавают в водах Нормандии, когда Гроб Господень не отвоеван у неверных!..

— Вы закончили, мессир?

— Нет, мадам. Я только начал. Даже если предположить, что завещание короля Людовика Смелого о вашем регентстве не является подлогом, — он нарочно подчеркнул первые слова, и Бланка ощутила, что, несмотря на все свои усилия, все же бледнеет, — даже если и так, женщина не может править королевством, и вы это понимаете, ибо, я повторяю это, вы умны и — я уверен, вопреки всем сплетням, — совершенно невиновны. А раз женщина не может править — сие означает, что править будет тот мужчина, что к ней ближе всех. Угодно ли вам отдать вашего сына и Францию в руки безмозглого трубадура из Шампани? Угодно ли, я вас спрашиваю, мадам?

— Я скажу вам, мессир, что мне угодно, — сказала Бланка тихим, низким и бесстрастным голосом. — Мне угодно, чтобы вы прежде всего прекратили осыпать оскорблениями мою особу, ибо я напоминаю вам, коль скоро вы забываетесь, что, регентша или нет, я все еще королева Франции. С того самого дня, как понесла я дитя моего дорогого супруга, ни один мужчина не был ко мне ближе всех и никогда отныне не будет.