— Он сказал, что, поразмыслив как следует, вы сами подтвердите мне его слова и согласитесь с ними. Что, будучи королем, я ныне обязан опекать вас еще более, чем прежде, ибо теперь вы не только моя мать, но и моя подданная.

— Я самая верная из ваших подданных, Людовик, — сказала Бланка, яростно сжимая его руку. — Верней у вас никогда не будет, запомните это.

— Я знаю, матушка.

— Знаете?…

— Да. Я так и сказал мессиру Моклерку.

«О мое честное, бесхитростное дитя… Я знаю, чего добивается этот дьявол — он пытается уверить тебя, что для меня самой будет лучше устраниться от управления королевством, и лучше для тебя будет не слушать глупую старую женщину. Но я еще не стара, Луи, вовсе не стара, а уж дурой никогда не была. И вскоре они это поймут».

— Луи, вы любите меня?

— Больше жизни, матушка.

— Вы ведь никогда не причините мне зла?

— Никогда.

— Так скажите: что именно предложил вам граф Моклерк?

Он колебался еще какой-то миг. А потом ответил:

— Он сказал, что я должен наложить вето на грамоту его величества короля Людовика Смелого, моего отца, на том основании, что подлинность ее не доказана. А до тех пор, пока суд пэров будет расследовать это дело, просить совет самостоятельно выбрать регента, который ни у кого не вызовет нареканий. Он также назвал… назвал имя, которое, по его мнению, удовлетворит пэров и не вызовет возмущения у народа. Он объяснил мне, что женщина, иностранка, не может править страной, на троне которой некогда восседал Карл Великий.

Его голос теперь дрожал, как и руки. Он стиснул их каким-то безотчетно-неистовым жестом, будто пытаясь таким образом унять эту предательскую дрожь. Но так или иначе, обуревавшая его ярость наконец прорвалась, и он давал ей выход. Бланка коснулась его плеча.