Мгновением прежде он отдавался ощущению всепоглощающего экстаза, и теперь плоть Джорема еще содрогалась от боли утраты, — а перед взором его возник лик более смертный, чем любой иной.

«Он не обладает внешностью или величием, притягивающим взгляды, и ничто в облике его не вызывает желания», — всплыла бессмертная строка в памяти Джорема. Для Пророка все это также не имело значения.

— Теперь, когда ты познал Меня, — промолвил этот последний незнакомец, — неужто ты и впрямь готов поверить, что я покину тебя в одиночестве?

— Я так этого страшился, — прошептал в ответ Джорем. — Но теперь страх ушел.

— А сейчас?..

Джорем вновь ощутил материнскую любовь. Ноздри его затрепетали от цветочного аромата, окутывавшего прекрасную деву. Но когда он вновь взглянул на человека, стоявшего перед ним, то увидел мужчину, чьи израненные руки до сих пор сжимал в своих.

— Господи, именно таким ты мне всего ближе.

— Тогда следуй за Мной.

И вновь Джорем взглянул на израненные руки. Они казались такими живыми и сильными. Он не нуждался в целительском даре Райса, чтобы уловить отголосок их боли, которая также была вполне реальна. Он с бесконечной нежностью прижал их к своему сердцу и затерялся во взгляде темных глаз…

…Очень медленно Джорем вновь очнулся, пришел в себя, и зрение вернулось к нему. Он опять был один, но в душе больше не чувствовал себя одиноким. Прошло еще какое-то время, пока он смог наконец восстановить дыхание: если к ментальному трансу он был привычен, то подобный экстаз оказался для него внове. Воспоминания о пережитом были подобны словам чужого языка.