Стрелки, державшие под прицелом скалы, медленно опустили луки. Пусто наверху, никто не ждет с недобрым умыслом. Подошли действительно тише мыши, ни одна собака и ухом не прянула. «Двое на берег, – отрядил жестами Перегуж дружинных в дозор. – Ты и ты. Один вправо, другой влево».

Парни стекли на берег бесшумные, как мед по стенке кувшина, и растворились в дырявом утреннем тумане. Оба унеслись вперед, туда, где кончалась галька и начинались валуны, и скоро даже шороха под ногами слышно не стало. «Ждать, – приказал воевода и покосился на Ледка. – А ты ушки навостри да ничего не пропусти».

Ледок молча кивнул и весь ушел в себя. Солнце уже высоко поднялось над дальнокраем, тот же сверкающий круг в молочном тумане, когда вострослух резко поднял руку. Стрелки дружно натянули луки и замерли в ожидании знака… но отпускать тетивы не пришлось. Почти одновременно, с небольшой разницей во времени, сначала один, потом другой, разведчики поднялись на борт.

– Тихо кругом. Можно говорить, – бросил Тяг.

– Что видел?

– Пуст берег. На пять перестрелов пуст. Ни одной живой души.

– На пристани был?

Тяг мрачно кивнул:

– Берегом подобрался – пусто. Ладьи нет. Вообще ничего нет.

– Ты что видел? – Перегуж повернулся к Извертеню.

– То же самое. Пуст берег по правую руку.

– Тихо, говорите, на пристани? – Воевода задумчиво огладил бороду. – Не нравится мне все это. Ох не нравится! Снимаемся, парни! И чтобы трава под ногой не шорхнула! Даже дышать вполраза!..

Семьдесят дружинных сошли с Корабля и тихо, молча растворились в тумане, необычно стойком в это время. А когда последний воин сошел с гальки и ступил на камни, даже подножный шорох перестал оживлять мертвенно-пустой берег.