– Боишься продешевить?

– Ага.

– Может, это – один из ночного народа? – высказался Гонза.

– Вряд ли, – покачал головой Конан. – Когда кто-то из ночных созданий погибает, от него остается только ворох спутанной паутины. Кем бы ни было это… оно мне не нравится.

И варвар пошел к выходу из штольни. Старатели направились следом.

– Ну и плевать, – сказал Друкс.

Вернувшись в свою лачугу, Конан пытался избавиться от неприятного чувства, которое возникло рядом с окаменелым трупом. Сначала он скрипел зубами, лежа на топчане, потом вскочил и принялся расхаживать взад-вперед по тесному ломещению. Вандер Глопп глядел на него сквозь ресницы. Наконец он не выдержал, кряхтя, поднялся и произнес:

– В такой темнотище, конечно, неважно, который теперь час. Однако мне нужно выспаться. Я поделюсь с тобой настойкой, если ты угомонишься и ляжешь баиньки.

Варвар согласно кивнул, выпил кружку резко-пахнущего спирта, взъерошил гриву своих черных волос и уселся на постель, подперев тяжелый подбородок кулаком.

– Я считал себя совершенно бесстрашным, – сообщил он соседу. – Но сегодня испытал кое-что, похожее на страх или оторопь. Это не дает мне покоя. Похоже на предчувствие беды. – И варвар рассказал об увиденном.

Вандер Глопп поднял брови, выслушал Конана очень внимательно и произнес:

– Занятно.

– И только-то?

– Ты зря смущаешься. Ты не напуган. Это больше похоже на брезгливость. В шахте тебе показали нечто чуждое человеческой природе. Затрудняюсь сказать, что это… Да и не важно. Давай-ка спать.

– Завертянка так же чужда человеку, – возразил Конан. – Я видел ее совсем близко, и она была живая. Но меня это не смущало.

Вандер Глопп погасил лампу, зарылся в ворох одеял и лениво процедил: