Небольшое стадо мастодонтов обнаружилось в четверти дневного перехода.

– Ты когда-нибудь охотился на таких гигантов? – осторожно спросил Микель, цепляясь за копье, как за костыль.

Мимбо, черный великан с вывернутыми губами, загоготал басом.

– На моя родина водятся такие, только больше, много-много больше. А-ха! Я убивать их и не хвастать даже перед женщин!

– Вон тот, видите, – чуть в стороне от остальных, – Конан указал острием своего копья на выбранную добычу.

– Может, лучше убьем детеныша или старого? – предложил Микель. – Этот больно силен.

– Детеныша будет защищать мать, и нам плохо придется. А у старого мясо жесткое и вонючее. Цельте копьями в брюшину и задние ноги – тогда он не сможет быстро двигаться и истечет кровью.

Борьба мастодонта за жизнь и его агония были величественны и даже прекрасны. Правда, только Конан и Мимбо сумели увидеть это величие и прониклись к умирающему зверю большим почтением. Прочие суетились, отпрыгивали и с безопасного расстояния кололи пиками живую плоть в унылом остервенении мясников. Когда последний хрип наконец вырвался из исполинской груди, всео становились, переводя дух. Один только Микель, как заколдованный, с визгом продолжал бить копьем убитого зверя в бедро. Мимбо вырвал у него копье и закатил ему оплеуху. Конан одобрительно кивнул.

Другие мастодонты отошли подальше и только изредка обеспокоенно трубили, взмахивая хоботами.

Тушу долго разделывали, сразу отвозя отделенные куски. За волокушами оставались следы в виде кровавых полосок. Сумерки слегка сгустились, что обозначало темное время суток. Скрестив руки, Конан стоял спиною к горе мяса и смотрел на горизонт. В какой-то момент он опустил глаза и увидел совсем рядом Завертянку. В ней было что-то от женщины и одновременно – от прозрачного зеленоватого насекомого, из тех, что живут не больше одного вечера. Завертянка посмотрела на него своими удивительными глазами, вполне человеческими, если не считать их фасеточного строения. Одною рукой она придерживала на груди серую бесформенную накидку, колыхавшуюся от ветра, другая висела вдоль тела. В ее волосах шуршали чешуйки сухого мха.