И вот узнал, едва лишь ожил он, Как близких сердцу растревожил он. Родители стонали день и ночь, Не ведая, что делать, как помочь? Тот — юный лоб, вздыхая, целовал, Та — горестью убита наповал. И, все поняв, смутился Кайс тогда, Не знал, куда деваться от стыда, Глядеть в отцовские глаза не мог, В тоске лежал у материнских ног, И под ярмом позора своего Не поднимал он взора своего. Когда увидели отец и мать: В могилу Кайса может стыд вогнать, — Решили не расспрашивать его, Как будто не случилось ничего, Решили слова не сказать в укор, Чтоб мальчик позабыл про свой позор. И мыслили, вздыхая тяжело: «Быть может, наваждение прошло? Он станет сдержанней, горячий нрав Природой целомудренной поправ? Быть может, горести промчатся все?..» И так гадали домочадцы все: «Приснился юноше волшебный сон», «Виденьем неким был он потрясен», «Его с дороги сбил коварный див…» Никто не знал, что, пери всех затмив, Заворожила юношу Лейли, — И восвояси родичи пошли. И Кайс остался наконец один. Искал он горю своему причин. Искал он исцеленья своего, Алкал он избавленья своего. Тоске внезапной изумлялся вслух, — Метался беспокойный, слабый дух: Любви отдаться? От людей бежать?