Но жалко покидать отца и мать. Найти покой среди домашних вновь? Но топчет сердце властная любовь! Так он страдал, пока рука небес Не сбросила на мир ночных завес. И войском горя был он побежден: Настала ночь — Лейли увидел он. Каков удел влюбленных — он забыл! И снегом убеленных он забыл Отца и мать, забыл недавний стыд, И вот уже к возлюбленной спешит. Не взял он волю в спутники себе, И разум не был другом при ходьбе. Он шел и падал, и вставал, и шел, И каждый шаг безумцу был тяжел. Валялся, как поклонники вина Валяются, напившись допьяна. И видит он становища огни И думает: «Меня сожгут они!» И сердце вдруг охвачено огнем, И мнится: искры заметались в нем… Вознес он к небу огненный язык, Открыл огню воспламененный лик, Как пышет пламенем зажженный куст, Он песню-пламя выпустил из уст: «Огонь, благословенный проводник! Ты в ночь печали предо мной возник. Я вижу: искры падают в траву, — Их звездами печали назову. Вознесся дым, как вздох твоей груди, Как цель, очерченная впереди. Лепешку спрятал ты в своей золе, — То месяц на заоблачном столе. Кто взглянет на тебя, тому сурьмой В глаза войдет летучий пепел твой. Но роза не глядела на очаг. Откуда ж цвет сурьмы в ее очах? Или решила стать сурьмой зола,