На "Славе", готовящейся к отплытию в Вест-Индию, царила спешка, и в прошедшие до отплытия тридцать часов Буш не успел не то что поспать, а даже присесть. Первый раз ему удалось нормально отдохнуть ночью, когда "Слава" уже лавировала через залив. Но с самого прибытия на судно он был озабочен фантастическими настроениями капитана то безумно подозрительного, то по-глупому беспечного. Буш никогда не был чувствителен к моральному климату - человек стойкий, он философски относился к необходимости исполнять свой долг в тяжелейших морских условиях - но даже он не мог не чувствовать напряженности и страха, пронизывающих жизнь "Славы". Он испытывал недовольство и беспокойство, не зная, что это свойственные ему формы напряженности и страха. За три дня в море он почти ничего не узнал о коллегах; он предполагал, что Бакленд - первый лейтенант - знает свое дело и уверен в себе, что второй лейтенант, Робертс, добр и беспечен; Хорнблауэр казался сообразительным и бойким, Смит - немного нерешительным. Но все это были только догадки. Кают-компания - лейтенанты, штурман, врач и баталер - были скрытны и замкнуты. В каком-то смысле это было правильно - Буш и сам не любил лишней болтовни, но в данном случае доходило до того, что разговоры ограничивались несколькими словами, и то строго по делу. Многое о корабле и его команде Буш быстро узнал бы, если бы другие офицеры решили поделиться своими наблюдениями за проведенный на судне год. Однако за исключением Хорнблауэра, подавшего ему один-единственный намек в день прибытия на борт, никто не проронил ни слова. Будь у Буша романтическое настроение, он представил бы себя призраком в обществе других призраков, отрезанных от людей и друг от друга, с неведомой целью бороздящих бескрайние моря. Как он догадывался, скрытность офицеров проистекала от странных настроений капитана. Это вернуло его мысли к тому, что ветер все усиливается и нужен второй риф. Он прислушался к пению такелажа, почувствовал наклон палубы под ногами и грустно тряхнул головой. Ничего не поделаешь.