В таком духе он изливался мне час, а то и больше. Он, оказывается, ничего не подозревал об интрижке. Жили они с женой одиноко, только служанка приходила каждое утро и оставалась до шести часов. В тот памятный день старик Эмберли, желая доставить удовольствие жене, взял два билета в театр Хеймаркет, на балкон. В последний момент миссис Эмберли пожаловалась на головную боль и отказалась ехать. Он поехал один. Сомневаться в том, что это, правда, по-видимому, нет оснований: он показывал мне неиспользованный билет, который предназначался жене.

- Любопытно, весьма любопытно, - заметил Холмс, слушавший, казалось, с возрастающим интересом. - Продолжайте, Уотсон, прошу вас. Я нахожу ваш рассказ крайне интересным. Вы видели этот билет собственными глазами? Номер места случайно не запомнили?

- Представьте себе, запомнил, - не без гордости ответил я. - Номер оказался тот же, что был у меня когда-то в школьной раздевалке: тридцать первый. Вот он и застрял у меня в голове.

- Великолепно, Уотсон! У него самого, стало быть, место было либо тридцатое, либо тридцать второе?

- Ну, конечно, - чуть озадаченно подтвердил я. - В ряду "Б.

- Просто прекрасно. Что еще он вам говорил?

- Он показал мне свою, как он выразился, кладовую. Кладовая сама настоящая, как в банке. Железная дверь, железная штора на окне, никаком взломщику не забраться, как он утверждает. Но у жены оказался второй ключ, и она вместе со своим возлюбленным унесла оттуда не много и мало - тысяч семь фунтов в ассигнациях и ценных бумагах.

- Ценных бумагах? Как же они смогут обратить их в деньги:

- Эмберли сказал, что оставил в полиции опись этих бумаг надеется, что продать их не удастся. В тот день он вернулся из театра около двенадцати ночи и увидел, что кладовая ограблена, дверь и окно открыты, а беглецов и след простыл. Никакого письма, никакой записки - и ни слуху ни духу с тех пор. Он сразу же дал знать в полицию.