Раклайн оцепенела.

- Чего? – благоговейно переспросила она, сразу будто уменьшившись в размерах. – Далеко больно… до Вешней Земли-то.

- Земля вешняя кругом, - отозвалась ведка, не поднимая глаз.

Ведка шла вдоль улицы, запинаясь о нарытые тяжелыми коровьими и лошадиными копытами выбоины и кочки. Она никогда не спотыкалась в лесу, но лес не звал ее к себе так, как звали дома у дороги. Она не видела, хотя знала, что сейчас на опушке муж Раклайн с ее сыновьями и еще несколькими мужчинами селения роет глубокую землянку на пригорке, выбрав место посуше. Не слышала, но чувствовала, как все они, терзаемые желанием скверно высказаться, сдавленно мычат, кусая губы, будучи наслышаны о чутье ведок и силе гнева Рожаницы Иртенайн, ненавидящей материнское грязнословие.

Аннайн улыбалась. Происходящее не было противно милосердию, ибо учило владеть собой, и не было подлинной мукой, поскольку жгло только порок.

Кто-то догонял ее. Ведка спиной, острыми горячими мурашками знала о его сбившемся дыхании, ноющих суставах и больных зубах. Она не замедляла шага, потому что он – а это был пресловутый Ирзилук, она уже различала имя - еще не окликал ее, и она не могла его видеть.

- Госпожа! – долетел задыхающийся голос. – Это… Госпожа Аннайн!

Она обернулась.

- Мне родоведа казала свят узор нарезать, - выпалил он, остановившись. Наклонился, задохнувшийся, и воткнулся руками в колени. Был он еще совсем не стар, но изглодан болезнью. Она-то, болезнь, и тянула его набраться хмеля, а чтящая Хозяйку Раклайн прощала мастера. Ирзилук был мастером, - ведка чувствовала это, даже не умея объяснить. Разлад защемил у нее в горле и животе, и она поняла - можно.

Аннайн молча рассматривала Ирзилука, который все никак не мог отдышаться. Он почти стонал, озлобленный на свою немощь, и жал руками под ребра, пытаясь совладать с дыханием. Боялся, как бы хожалая ведка не обиделась, как бы не надоело ей стоять, глядя на никчемного калеку... Хожалая ведка не шевелилась.