Цветы. Анютины глазки затерялись в бурьяне, но ромашка и пижма поднимались над ним, и седой чертополох раскрыл здесь лиловые звезды щедрей, чем в соседних ложбинах. Цветы.

Дети.

Четыре… пять. Семь. Семеро детей проводили здесь за один месяц, и травы еще дрожали от застарелой боли, когда Аннайн спрашивала их. Что это была за болезнь, ей уже не мог ответить никто. Уж верно, не чума и не оспа, раз косила только детей. Отравились чем-то?

Упокой, Нианетри…

Должно быть, над ними молились, пользовали, как умели. Звали Хозяйку, которой радость и честь – всякий рожоный…

У Аннайн не могло быть детей. Женщина – образ Иртенайн на земле, и самой сути ее довольно, чтобы восславить Рожаницу, а ведкой станет бесплодная, что не будет свята иначе. Каждый из спавших под этими цветами был ее незачатым ребенком.

Упокой, Нианетри!

Донеслась песня. В доме сестры Раклайн пели хвалу младенцу. Ведке не нужно было спрашивать у бревен, слагавших дом, имени разрешившейся от бремени, - звучный и густой голос родоведы выводил величанье матери.

Утром четвертого дня Аннайн шла по полям. Жесткие и невысокие зеленые стебли упрямо рвались из почвы, стегали ее занозистыми плетьми по загорелым ногам. Сила была в них, сила и благодать. Муж владелицы делянки плелся за ней, предвкушая несметный золотой урожай на поле, согретом ногами ведки.

- Разве прежние годы скудные были? – вслух удивилась она его мыслям.

- Да не… - пожал плечами мужчина и добавил уверенней, – не! Уж три года как сыто живем!