Он быстро выбрался, привязал скиф, никем не замеченный проскользнул в свою комнату. Закрыл дверь, начал раздеваться. Но тут волной навалилась на него непреодолимая сонливость, унесла беспомощного в глубины океана сна.

Разбудил Маккея стук в дверь, голос хозяина позвал его на обед. Маккей сонно ответил и, когда шаги хозяина замерли вдали, встал. Глаза его упали на рубашку с большими темными пятнами, теперь ржавого цвета. Удивленный, он некоторое время смотрел на нее, пока память не вернулась.

Он подошел к окну. Сумерки. Дул ветер, деревья пели, все их листья танцевали; от леса доносилась торжественная вечерняя молитва. Исчезло все беспокойство, весь невыраженный страх. Лес был спокоен и счастлив.

Маккей поискал в сгущавшихся сумерках рощицу. Ее девушки легко танцевали на ветру, опустив лиственные головы, их лиственные юбки развевались. Рядом с ними маршировали зеленые трубадуры, беззаботно помахивая игольчатыми руками. Весел был маленький лес, весел, как тогда, когда его красота впервые притянула к себе Маккея.

Маккей разделся, спрятал грязную рубашку в дорожном саквояже, вымылся, надел свежий костюм, спокойно спустился к обеду. Поел он с аппетитом. Он удивлялся, что не чувствует сожалений, даже печали из-за человека, которого убил. Он готов был поверить, что все это сон, настолько слабые эмоции он испытывал. Он даже перестал думать о том, что произойдет, когда убийство откроется.

Мозг его был спокоен; он слышал, как лес поет, что ему нечего бояться, и когда он в этот вечер сидел на балконе, из шепчущего леса, окружившего гостиницу, к нему снизошел мир. И оставался в нем.

Но старый владелец гостиницы все больше беспокоился. Он часто ходил на причал, всматривался в противоположный берег.

- Странно, - сказал он наконец Маккею, когда солнце уходило за вершины. - Поле должен был быть у меня сегодня. Он никогда не нарушал свое слово. Если не мог прийти сам, послал бы одного из сыновей.