Из новеньких, видно. – Погоди ты, успеешь растелешиться! – рыгочет Костян. Вот, бабы! Одно на уме – перед мужиками заголяться! – Да век бы вас, жеребей, не видать! Огрызается, гляди ты, хоть и беззубая! – А ну тихо! – Казбек вдоль ряда с кабелюкой своей прохаживается. Молчать-лять! Сычас ынструктаж будит! – Опя-ять… – тихий вздох. – Кто сказал?! Взметнулся Казбек и дубину свою поднял. Все молчат, хоть голос точно Костянов был, я-то не ошибусь. У Казбека глаз черный, так и сверлит в душу. Да мы сверленые уж, не зыркай! Походил туда-сюда и в кабинку: – Давай, отец! Из кабинки – где только прятался там! – выступает степенно старичок. Просто старичок, без названия. Старичка этого все, кто Казбекову вытяжку посещает, знают хорошо, но ни имени его, ни фамилии никогда не слышали. Старичок – и все. Блаженный он какой-то, несет вечно непонятное, вроде как я про темные силы. Но у меня-то – служение, а он так просто, по скудоумию. Для чего Казбеку такой старичок, неизвестно. А спрашивать – себе дороже, Казбек вопросов не любит. Да и не для того мы сюда ходим, чтобы вопросы спрашивать. Сказано инструктаж – сиди, слушай. Старичок, из кабинки выйдя, поправляет поясок на лохмотьях и затягивает козлетоном: – Добыча наша велика и тяжела. Вкуса кислого, запаха невкусного, но желанней ее нет на свете!.. И мы, как молитву, тянем за ним сто раз повторенные слова: "…Велика и тяжела. Вкуса кислого, запаха невкусного…" Плешь они мне проели, эти слова, в шкуру впитались, в печенку, как паразиты, вгрызлись, а понять я их не могу. Повторяю за стариком, как попка: "…Лежит она, свив тело кольцами, в шкуре мягкая, без шкуры твердая. Если же протянется во всю длину, может убить в одно мгновение. Другая добыча, короткая да толстая, весьма потаенна и тяжела безмерно. Сидит всем выводком в древесном дупле без древа…" Черт знает, что оно такое… Древесное без древа… масляное без масла. Иначе как молитвой у нас эту галиматью не зовут.