- Студент? - удивился капитан, когда я попробовал вспомнить урок лесничего.

- Бывший.

- Доброволец?

- Доброволец.

- Мы из одной роты, - сказал тощий темноглазый Скориков, - и почти земляки: я из Раменского, он из Москвы. И было нас двое, потом Ходжиакбар присоединился, потом еще кто-то, потом уж ты, капитан.

Скориков лихо скрутил козью ножку и прикрыл глаза от удовольствия, когда затянулся. До войны он был слесарем, жил с матерью, и я видел, как он писал ей письмо при свете коптилки, - вечер, два, три, а он все писал и писал, медленно выводя буквы огрызком синего карандаша.

- Самолетом отправишь? - спросил я. Он уловил иронию и, не отрываясь от письма, сказал:

- Не беспокойся, отправлю.

А я не любил писать письма. И потом, события войны - стремительное наступление немцев, окружение и, главное, слухи о выдвижении неприятеля к Москве - поглощали мое внимание. Тысячу раз представлял я, как один, увешанный гранатами, проникаю в штаб вражеской дивизии на исходе ночи... или встречаю немецких автоматчиков убийственным огнем из лесной засады. Между тем я ни разу еще не бывал в бою. Потому-то легко получилось все в моем воображении, и я непременно выигрывал любую схватку.

Но, честное слово, капитан думал о том же. Если бы не удар немецкой авиации, если бы орудия остались целы, если бы не пошли неприятельские танки... Все эти "если" открывались мне из отрывочных замечаний, из отдельных, услышанных мной фраз.

...Итак, в землянке нас оказалось четверо: капитан Ивнев, Скориков, Ходжиакбар и я.

* * *

Разговор в партизанском сарае... Мы взмостились на нары, сбитые из горбыля.

- Расскажи, как там было. - Чей-то вопрос был адресован человеку, которого я в полутьме сначала не заметил, но по шраму на щеке узнал: Мешко. Станислав потянулся к огню, метавшемуся в самодельной "буржуйке", быстро подкинул на ладони уголек, прикурил от него, примерился и отправил его снова в печурку.