Возникает неведомое пространство, бежит время, и после каждого слова Ходжиакбара прибавляется еще один оттенок. Но я рисую эту картину в своем воображении в той манере, которой я лучше всего владею: краски выходят мягкими, объемными, вполне передающими пространство, контрасты между светом и тенью исчезают, солнечный свет я вижу то белесым, то желтым, то оранжевым, и я пытаюсь уловить все цвета солнечных лучей - ярких и рассеянных, мягких и резких.

Мне становится тепло от слов Ходжиакбара: столько солнца! Я говорю ему об этом. Он молчит, и я вижу: он задумался.

- О чем задумался, Ходжиакбар?

- Об этом не расскажешь...

- Понятно, Ходжиакбар.

- О, ты не видел восточной ярмарки!

- Ну, расскажи!

- Не могу. Снова вспомню про Айшагуль.

- Кто она?

- Я встретил ее на ярмарке. Только раз.

- Вернешься, найдешь ее.

- О нет, не найду.

- Айшагуль... красивое имя... Ты потом ушел в экспедицию?

- Год я был в экспедиции, потом война...

- Что вы искали?

- Старые города. Остатки древних камней. Следы людей...

Скориков шел рядом своим быстрым, накатистым шагом, на тощем плече его дулами вниз болтались два немецких автомата. Он подмигнул мне: "Один твой!"

Возле нас, не таясь, во весь голос, партизаны рассказывали о пережитом в бою.

Увидел я и тех, кто успел уже проститься однажды с жизнью. И когда сегодня утром они услышали выстрелы, то не поверили...

- Уж мы думали, все, конец, - в который раз повторяла женщина в платке, когда кто-нибудь из наших оказывался рядом. - Умирать приготовились, а тут вы... - И она останавливалась, и оглядывалась, словно действительно не могла поверить случившемуся, но движение колонны возвращало ей уверенность в том, что это не сон.

Мы шли, спрямляя путь, минуя перекрестки и околицы, входили в лес и снова выходили на простор, стараясь быстрее уйти с открытого места. Темнело. У лагеря нас встречал партизанский патруль, девушка и парень. Девушка рванулась к нам навстречу, и я услышал ее голос: