- Разведчик! - похвалил его капитан вслух. Он так же, как и на рассвете, стоял у двери сарая, и опять я подумал, что он круглосуточно на посту.

- Почему ты Мешко послал, а не меня? - спросил я капитана.

- Мал еще, - добродушно огрызнулся он.

(И, как ни странно, именно такие вот грубоватые замечания капитана позволили мне раскрыть еще одно свойство Ивнева. Сколько бы ни подтрунивал он надо мной, Витей Скориковым и другими, сколько бы ни придирался к нам иногда, но рано или поздно любой бы на нашем месте догадался: он нас жалел. Жалость эту мы понять и оценить не могли потому, что на поверхность всегда выходила ее половина, худшая для нас: военными, солдатами Ивнев нас не считал. До поры до времени он даже не интересовался нашим прошлым. Да и какое прошлое может быть у мальчишек, ставших на время солдатами, потом попавших в окружение и снова ставших мальчишками!)

- На, пожуй лучше! - сказал капитан, удостоив меня взглядом и протягивая мне вареную картошку, сбереженную от завтрака.

- Ешь сам, капитан.

- Как хочешь, я человек не гордый! - И капитан стал как-то по-особому бережно есть картофелину, я искоса наблюдал за ним. У него были серые, большие, серьезные глаза с прищуром и поднятые вверх опаленные брови. "Наверное, пришлось ему побывать под бомбами или под обстрелом", - подумал я.

Через несколько минут вернулся Мешко, доложил вполголоса:

- Задание выполнено. Немцев в перелеске нет. Лощиной пройти можно.

- Пошли все! - коротко сказал капитан. - Слава, ты идешь первым, я замыкающим. Живее!

Мы шли теперь лощиной, из которой сначала еще были видны крайние дома деревни, а когда мы прошли с полкилометра, горизонт замкнулся слева и справа, скрытый полем и перелеском. Теперь мы распрямились в рост. Мешко шел быстро, споро, не останавливаясь, не оглядываясь, и мы иногда пускались за ним трусцой, чтобы не отстать.