– Ага. Деферент.

– Ага. А теперь совсем сложно будет, – сказал лётчик и поддразнил: – Объяснять или подождать, пока вырастешь?

Лицо пятилетнего мальчишки стало смертельно серьёзным. Он поджал губы: ни дать ни взять маленький профессор.

– Объясните, пожалуйста, – сказал Алакай с достоинством, и лётчик улыбнулся.

– По деференту идёт воображаемая точка. Такое место, которое есть – но оно как бы невидимое. Как зенит. Ты знаешь, что такое зенит? Или…

– Ага, – быстро сказал Алакай и пожал плечами с видом лёгкого пренебрежения. – Или как середина пути. На середине пути от нас до Ацидалии – деревня Ярань. Когда мы её проезжаем, дедушка всегда говорит: вот, полдороги. Но она же не половина дороги, а деревня. Нигде не написано, что она половина. А если ехать в Маадим, она вообще не половина. Ага?

– Точно, – сказал лётчик. – Да ты голова, парень!

Алакай снова пожал плечами, слегка улыбнувшись, но тут же, по вредной своей привычке, взялся за ноздрю и утратил серьёзность. Лётчик шутливо прищурился и покачал головой.

Был Алакай крепкий полноватый парнишка, румяный как дед, с ясными серыми глазами. Оба глаза его несли на себе «марсианские печати» – тёмные пятна на радужке, из-за которых зрачок казался раздвоенным. Поначалу лётчику было неловко смотреть в эти глаза. Взгляд Алакая напоминал о войне: о враге, о боевых вылетах, о погибших товарищах, о взглядах военнопленных из-за колючей проволоки… Но война давно кончилась, мальчик родился уже в мирное время. Никто из его семьи не служил в войсках диктатора. Скоро лётчик перестал обращать внимание на то, что у внука дядюшки Тарая глаза «высокородного», словно у гвардейца диктатуры… В семье мальчик единственный уродился таким, никто из его родни не мог похвастаться даже одной «печатью».

– В общем, так, – сказал лётчик. – Идёт и идёт эта воображаемая точка по деференту вокруг Земли, а вокруг точки обращается планета. Путь, по которому она обращается, называется эпицикл.