Он направлялся в Беловодск единственно как любознательный и неутомимый путешественник, просто бросил все и поехал постичь родину великого поэта. Но где же та электричка, что приближала его к цели, и почему ему пришлось выкарабкиваться из лужи? Григорий был в состоянии придумать лишь одно объяснение: стало ему плохо, и он сошел вот на этой платформе. Возможно. Только он этого совершенно не помнил, ни этого, ни чего-либо подобного, ни вообще ничего. И возникал вопрос: если он сошел с электрички просто потому, что почувствовал себя нехорошо, отчего же он не остался на платформе, например, на той же скамейке, на которой сидел сейчас, а куда-то побрел и в конце концов не нашел себе места лучше, чем лужа? Ответа не было.
Провал в памяти терзал и мутил внутреннего человека, а внешнего пробирала все основательнее прохлада летней ночи. Чтобы согреться, Григорий лег на скамейку, обхватил себя руками и подтянул ноги. Так возникло немного тепла. Слава Богу, деньги и документы, никем не тронутые, лежали в боковом кармане пиджака. Сумка с дорожными вещами исчезла, но о ней жалеть не стоило, то были пустяковые вещи.
Какая-то птица печально вскрикнула над забедовавшим странником. А может, это был голос самой ночи. И тогда ночь сделалась для Григория не только мучением, холодом и неопределенностью, не только чудовищно огромным пространством-временем, где он по непостижимому стечению обстоятельств очутился без приюта, вынужденный дрожать и попискивать цыпленком, но и чем-то, что подлежало серьезному осмыслению.