Что она любит меня, мне не следовало сомневаться; и я мог бы легко понять, что в таком сердце любовь не оставалась бы заурядным чувством. Но лишь с ее смертью я целиком постиг силу ее страсти. Долгие часы, держа меня за руку, она изливала предо мною свою пылкую преданность, граничащую с обожествлением. Чем заслужил я благодать подобных признаний? Чем заслужил я проклятие разлуки с моею подругой в тот самый час, когда я их услышал? Но об этом я не в силах говорить подробно. Лишь позвольте мне сказать, что в любви Лигейи, превосходящей женскую любовь, в любви, которой, увы! я был совершенно недостоин, я наконец узнал ее тягу, ее безумную жажду жизни, столь стремительно покидавшей ее. Именно эту безумную тягу, эту бешено исступленную жажду жизни - только жизни - я не в силах живописать, не способен выразить.
В полночь, перед самой кончиной, властно поманив меня к себе, она приказала мне повторить вслух некие стихи, незадолго до того ею сочиненные. Я повиновался. Вот они:
Смотри: спектакль богат
Порой унылых поздних лет! Сонм небожителей, крылат,
В покровы тьмы одет, Повергнут в слезы и скорбит
Над пьесой грез и бед, А музыка сфер надрывно звучит
В оркестре лада нет.
На бога мим любой похож;
Они проходят без следа, Бормочут, впадают в дрожь,
Марионеток череда Покорна Неким, чей синклит
Декорации движет туда-сюда, А с их кондоровых крыл летит
Незримо Беда!
О, балаганной драмы вздор
Забыт не будет, нет! Вотще стремится пестрый хор