- Ладно, расскажу, а потом уж ты его посмотришь. Летом сорок пятого, не спеша начал Василий Дмитриевич, - наткнулся я на эту фотографию в редакционном архиве. Снимок-то сделан мастерски, и выглядел он тогда свежим и ярким. Представляешь картину Поленова "Московский дворик"? Ничем не хуже. Иногда черно-белые снимки выразительнее цветных, как графика. Все в нем было: необыкновенная воздушность, глубина, просветленность какая-то просто за душу брало. И духом веяло уютным, российским. Но главное не это. Главное - на фоне этого двора стоит молоденькая женщина с годовалым ребенком на руках, а ноги се облепили ещё два малыша, двух и трех лет, погодки. Рядом - матрос, в бескозырке и в каких-то диких клешах. Молодой крепкий парень, но взгляд у него растерянный, мне даже показалось обреченный. А она - смотрит с надеждой, ну так смотрит, будто молится. Щемящее впечатление производила эта картина, все в ней было: и материнство, и любовь, и дети малые, и надежда, и мольба, и покорность судьбе. Мадонна, настоящая мадонна. "Чистейшей прелести чистейший образец".

По снимку нетрудно было догадаться, что фотограф снял их перед расставанием, перед уходом этого матроса на фронт. Но он так и остался почему-то не опубликованным. На обороте химическим карандашом - были тогда такие карандаши - написан адрес и дата: август 1941.

И вот тогда я и решил написать очерк: взять тот, старый снимок и рядом сделать новый, в том же дворе и с теми же действующими лицами. И рассказать об их судьбе. Неплохая идея, а?

Слушай дальше. В июне сорок пятого Москва бурлила от радости. Наши возвращались из Европы победителями. Справедливость - редкая гостья в нашей истории, но тогда всем казалось: наконец-то она посетила и нас - фашизм повержен, зло наказано, добро торжествует. Мы - в Берлине, преступники - за решеткой. Мы их победили, мы всем показали, на что способны. А я, представляешь, молодой, внутри все так и кипит от энергии, готов к труду и обороне, как тогда писали.