И вот в воскресенье (чтобы застать кого-нибудь наверняка) отправляюсь по тому адресу, захожу в ворота, и передо мной - тот самый московский дворик, что на снимке. В глубине двухэтажный дом, к нему светлая тропинка ведет через траву, сбоку - тополь развесистый, под ним - песочница с желтым песком, дети в ней играют. Будто и не Москва это, а деревня... А на лавочке у песочницы молодая женщина - вяжет свитер, рядом возится паренек лет семи. И представляешь, четыре года прошло, а она в том же платье, что и на том снимке. И солнечный свет на неё все так же льется. Тогда в центре Москвы можно было найти вот такую провинциальную идиллию. Короче, подхожу я к ней, представляюсь... Она оказалась ещё лучше, чем на фотографии. Каштановые волосы, черты лица, знаешь, такие точеные и в то же время округлые, пухлые, что ли. Попробуй соединить нежность и твердость... Глаза огромные, мягкий такой, бархатный взгляд. Звали её Тоня, и, если честно, она мне приглянулась.

Она пригласила меня в дом на чашку чая. Заходим в комнату, оглядываюсь - изо всех углов и щелей нищета смотрит. На окнах - застиранные занавески, стол с облупленной клеенкой, четыре табуретки, три железные узкие койки вдоль голых стен...

"Я тоже хочу чай", - попросил малыш.

"Садись за стол, - сказала она и повернулась ко мне. - Это младший. Его Костей зовут. У меня ещё двое - Юра и Толя. Они сейчас у мамы, здесь недалеко".

"А тот морячок на снимке..." - начал я.

"Виктор? Муж... Пропал без вести в 1942-м, где-то под Севастополем. Где - неизвестно, похоронки-то не было. - Она подняла на меня глаза. - А может, жив?" - В её голосе звучали и сомнение, и надежда.

"Вполне может быть, - поспешно подтвердил я. - Таких случаев сколько угодно, надо ждать. Может, в плену, или в госпитале..."

"В госпитале? Три года..." - Она вздохнула.

"Мог попасть без сознания, после контузии, бывает, память нарушается, даже фамилию человек иногда не помнит..." - Я говорил, но в глубине души и сам не верил своим словам.